Старик, прожив восемь десятков лет, однажды пробудился в раздумье: кто я, зачем топчу землю, ладно ли прожил? За эту его жизнь, потеряв первых четверых младенцев, истово молилась мать, искренне уверовав, что создатель услышал просьбы и оставил в живых пятого ее ребенка. Неожиданно для себя старик взял ученическую тетрадь в клетку и старательно вывел на обложке: «Книга I». Содержание трех школьных тетрадок, исписанных убористым почерком с «немецким акцентом», укрепило в мысли, что судьба любого, даже самого обыкновенного человека, копирует черты прошедшей эпохи. Поэт Михаил Лермонтов писал: «История души человеческой, хотя бы и самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа».

 

Жизнь обыкновенных людей драматична и поучительна. Взявшись за перо, лишь эту простую мысль пытался донести до потомков, своих внуков и правнуков, шахтер Александр Иванович Гробовских.

 

 

Немецкую колонию Новониколаевку, что под Новгородом Ленинградской области, разделяла на две половины судоходная река Малое Волхово. В центре стояли церковь и школа, рядом лежало кладбище. Ниже по течению жили эстонцы, еще ниже финны. Жили-дружили, а если и тужили, то по случаю войны, неурожая, смерти ближнего, уповая на милость божью. Занятия в школе шли на немецком языке, но в 1937-м, когда учителей, обвинив в подрывной деятельности, репрессировали и частью расстреляли, стали обучать на русском.

 

Семья жила в просторном, на высоком фундаменте, доме. Держали скотину, садили огород. Отец работал председателем колхоза «Рот фронт». Его мать по фамилии Эдгард, выйдя замуж за поляка, стала Гробовских, с ударением на втором слоге. До рождения Саши его родители работали паромщиками. Но работа была сезонной, и зимой, когда реку сковывал лед, отец с матерью занимались торговлей. Позже мама рассказывала, как после мобилизации отца на гражданскую войну их, женщин-солдаток, обложили «дровяным оброком». На своих лошадях ездили в лес, валили и крежевали деревья. После такой работы одежда женщин покрывалась ледяной коркой. Автор рукописи пишет, как цыган их лошадь обменял на свою. Так одурачил отца, что уведя с подворья здоровую, крепкую лошадь, взамен оставил хромую. Пишет о том, как катались на коньках, и лучший друг Шурка соскользнул в полынью. Спасти его не удалось, потому как не умели делать искусственное дыхание. Увлеченно повествует, как в летнюю пору гоняли в ночное лошадей, и мальчишки были на седьмом небе от счастья. Помогая семьям, обдирали ивы по берегу реки, сушили корье и сдавали приемщику за гроши. Поздней осенью убирали картошку, зимой молотили хлеб. Приходило лето, и тогда купались в речке, собирали грибы, ягоды, воровали яблоки на хуторе Сметанинская Муза. Немецкая колония блистала чистотой и уютом, утопая в зелени садов, а тротуары по улицам мостились досками.

 

Упуская массу подробностей, перехожу к содержанию второй тетрадки.

 

 

Впечатления отрочества и юности сотканы от пережитого «до» и «после» войны с фашистской Германией. На Новониколаевку безудержно накатывал Волховский фронт. Однажды бомбежка застала в Новгороде, куда приехали за горючим для колхозной техники. Спрятались в подвале какого-то дома. Лошадь, испугавшись взрывов, сорвалась с привязи и убежала. Рядом с магазином у Федоровского ручья бомба попала в наспех построенное бомбоубежище, набитое людьми, как улей пчелами. Саша видел изуродованные тела, оторванные руки и ноги. Пришло новое большое горе, от плача стонала новгородская земля.

 

В один из дней, собирая в питомнике смородину, мальчишки увидели, как из подбитого зенитчиками самолета выбросился на парашюте летчик, приземлившись в посадках неподалеку. Услышав немецкую речь новониколаевских пацанов, он сам вышел из кустов. С летчиком разговаривал местный дед, не годный к службе по здоровью и возрасту. Подмигнув своему внуку, он «заговаривал зубы» немцу до тех пор, пока не подоспели красноармейцы. Автор рукописи вспоминает, как искреннее обиделся летчик: «Я думал, что вы немцы…».

 

От крупной спелой смородины обвисали кусты. Собирали ягоду ведрами. Колхоз «Рот фронт» держал пасеку. И ягоду, и мед сдавали в госпиталь. Фронт подошел совсем близко, бои шли уже в Новгороде, а колонисты-колхозники спешно молотили рожь. Так рано, в августе, ее не молотили никогда. Через реку переправлялись войска, а немцы бомбили переправы минами. В лесу за Новониколаевкой стояла артиллерийская часть, обрабатывая занятый немцами противоположный берег реки. Как-то вечером, еще не село солнце, наши солдатушки пошли на штурм вражеского берега. Пулеметы фрицев расстреливали их в упор. На фоне багрового заката река казалась красной от крови.

 

В такой обстановке прожили целый месяц. От взрывов и осколков гибли мирные люди. Саше осколком оцарапало висок, от случайного ранения в шею скончался соседский парень, на глазах убило девушку, перебегавшую улицу. Дядю Федю, жившего напротив, ранило в ногу и его увезли в поселок Савино, где размещался госпиталь. Его эвакуированная семья жила после войны в поселке Лазурном Красноармейского района. Но о дяде Феде больше ничего и никогда не слышали. Он пропал без вести.

 

Семье Гробовских повезло. Сумев вырваться из пекла войны, они эвакуировались на Урал. Отца привезли в трудармию. Сожалею, что нет возможности рассказать о всех мытарствах и приключениях, описанных во второй тетрадке. Дорога из захваченной врагом новгородчины до шахтерского Копейска была невообразимо трудной, а порой трагичной. Семья голодала и побиралась по башкирским деревням, когда в начале 1944 года пришел вызов от отца-трудармейца.

 

 

По шпалам железной дороги, по обмякшему мартовскому снегу шла изможденная голодом семья Гробовских – мать и трое ее детей. Они добровольно шли в охраняемую зону, за колючую проволоку, поскольку идти было больше некуда: повсюду преследовал жестокий голод.

 

Над землей, почти сливаясь с ней, торчала крыша барака. Топчаны в два ряда, печки, сушилка. Начальник барака Федор Шнайдер – добрый и мудрый человек, его помощник Яков Эпп – зверь, двое братьев Вальнеров – палачи. Они жестоко избивали нарушителей и «вольнодумцев», сажая их в погреб, прозванный гауптвахтой. Лагерь был обнесен «колючкой», но вооруженную охрану к концу войны уже сняли.

 

В зону пришли 19 марта, а 24-го Саша спустился в шахту. Было ему 16 лет. Сестренку Катю пристроили прачкой, маму уборщицей, а отец, травмированный в шахте и угасающий на глазах, выполнял обязанности дневального по бараку. Маленькая сестра Лиля получала 300 гр. хлеба, сестра Катя и мама по 800 гр., а Саша – 1,2 кг. Не верилось, что наконец-то стали есть свой хлеб, а не нищенствовать по деревням.

 

Спускались в шахту и выходили на-гора по людскому ходку. Клеть выдавала уголь, породу, травмированных и погибших. Работал Александр по 8 часов, а когда освоил профессию слесаря, стал трудиться по 12 часов.

 

Здесь, в шахте, парню доверили самостоятельное дело, и он был счастлив. Угледобыча держалась на спецпереселенцах, репрессированных немцах, узбеках и русских из числа молодежи, прошедшей фабрично-заводское обучение. Но жили одной семьей, работали дружно. Промышленность тыла, ковавшего победу, требовала большого угля.

 

Автор рукописи подробно описывает подземное обустройство шахты, рассказывает о коногонах, конюшнях, «меню» людей и лошадей. Животина в шахте была справной, питания требовала полноценного и, в отличие от людей, более восьми часов работать отказывалась. То есть, знала себе цену. Прицепят коногоны сверх нормы седьмую вагонетку вместо шести – ни за что не повезет. У людей было иначе... кто больше вез, на того больше грузили.

 

«Вынесем все и широкую, ясную грудью дорогу проложим себе…». Не знал Александр Гробовских этих некрасовских строк, но «дорогу» прокладывал. Сменив дюжину ветхих и тесных жилищ, построил дом, посадил сад, а умершего сына-первенца ему заменили три дочери – Вера, Надежда, Любовь. Все получили высшее образование, радуют отца-шахтера внуками и правнуками. Ходил Александр Иванович в стахановцах, передовиках производства, был победителем соцсоревнования, ударником советских пятилеток, награжден орденом Знак Почета. Во всех делах была ему помощницей и опорой жена Елена Петровна.

 

Тихо, спокойно, уютно в доме. Летом лучше, чем зимой, есть к чему приложить натруженные руки. И пусть часы жизни, фиксируя неумолимый бег времени, отсчитывают девятый десяток лет, Александр Гробовских твердо держит перо в руках. Работа над рукописью «трилогии» помогла ему лучше изучить древо жизни, освежить память, упорядочить мысли, понять «вкус» прожитой жизни. Вкус этот – горькосоленый. Была ли чья-то иная жизнь сладкой?

 

Виктор ЧИГИНЦЕВ